(ФРАГМЕНТ из третьей части Путебродителя)

В комнате отца громко хлопнуло – словно упала на пол толстая книга, – и Саша заплакал, но няня сумела быстро его успокоить. Годовалый малыш не мог знать, что такое выстрел, равно как и не в состоянии был осознать, что с этого момента изменится и его жизнь, и жизнь всей семьи.

Самоубийство петербургского купца второй гильдии Василия Ивановича Кузнецова заставило его вдову сменить роль хозяйки дома на заботы владелицы швейных мастерских. Надежда Петровна родилась в купеческой семье и, возможно, поэтому обладала твёрдым характером и деловой хваткой. Сначала заказы, полученные от состоятельных дам, она размещала у белошвеек-надомниц, затем сняла помещение и оборудовала ателье, потом открыла ещё одно – и через некоторое время даже получила право именоваться «поставщиком Высочайшего двора». Доходов от предприятия хватало и на жизнь, и на образование детей, и даже на довольно дорогие подарки. Например, одному из сыновей мать купила парусную яхту – вряд ли новую и большую, но вполне надёжную, и на этом судне юноша часто выходил в Финский залив. К несчастью, однажды судно попало в шторм, и 19-летний Павел утонул. Саше тогда исполнилось 16, он перешёл в выпускной класс 2-го реального училища.

Успехи в изучении точных наук, а также хорошие способности к рисованию и черчению определили дальнейший путь Александра – он поступил в Санкт-Петербургский Институт гражданских инженеров имени Императора Николая I и в 1896 успешно его окончил, но к практической деятельности приступил не сразу. По совету своего преподавателя, профессора В. А. Шрётера, Александр Васильевич решил продолжить обучение в Берлинском политехникуме.

Необходимость отъезда в Германию могла обернуться двухлетней разлукой с любимой девушкой, но, по счастью, не было никаких препятствий к тому, чтобы обвенчаться и уехать вместе. Они знали друг друга, наверное, сколько себя помнили – их няни водили своих подопечных играть в один и тот же скверик где-то на Петроградской стороне, там и познакомились Вера и Шура; этим именем жена и называла его всегда. Ещё задолго до свадьбы они обменялись золотыми «памятками» – небольшими нательными жетончиками с именами, и с тех пор она всегда носила памятку с именем Шура, а на его такой же была гравировка – Вера.

В Берлине Александр Васильевич прослушал курсы лекций известных учёных (Мюллера-Бреслау, Брандта, Дитриха и Коха), а Вера Васильевна в положенный срок родила сына. Ещё через год, завершив экстернат и существенно углубив свои знания в области строительной механики, а заодно и в немецком языке, Александр Васильевич с женой и маленьким сыном вернулся в Россию.

По приезду из Германии гражданскому инженеру Кузнецову пришлось один год провести на военной службе в качестве кондукто́ра инженерных войск (этот чин присваивался, в частности, чертёжникам и художникам, прикомандированным к армейским инженерным управлениям). О том, где именно проходила служба, Александр Васильевич в автобиографии не уточняет, но пишет, что уже в следующем 1899 году перевёлся в Москву и поступил на службу в архитектурное бюро Л. Н. Кекушева.

Лев Николаевич и Александр Васильевич вряд ли были знакомы прежде, ведь Л. Н. Кекушев окончил ИГИ восемью годами раньше, чем А. В. Кузнецов туда поступил, но всё же «альма матер» – понятие объединяющее, и странно было бы не обратиться к старшему коллеге, учившемуся у тех же профессоров. Лев Николаевич поручил молодому коллеге задачу достаточно сложную. Имелся заказ надстроить боковые крылья здания Императорского Московского Технического училища. Бывший дворец канцлера Безбородко, переживший пожар 1812 года и перестроенный архитектором Доменико Жилярди, нужно было надстройкой не только не испортить, но сначала ещё убедиться, что состояние здания вообще позволяет подобную реконструкцию. Чтобы обследовать строение XVIII века, гражданскому инженеру Кузнецову пришлось облазить буквально все его уголки, измеряя и простукивая несущие стены. Он и на каждом следующем своём проекте будет проводить много времени на стройке, лично контролируя ход работ. Оценив по достоинству высокую квалификацию инженера Кузнецова, дирекция ИМТУ предложила ему место преподавателя. Александр Васильевич это предложение принял, и с 1900 года успешно совмещал преподавание с архитектурно-строительной практикой.

Талант и трудолюбие, хорошее образование и практический опыт – всё это, разумеется, жизненно необходимо каждому человеку. Однако в начале любого пути нет ничего более полезного, чем толика удачи. Лёгенький толчок, от которого события стронутся с места и плавно покатятся в правильном направлении. Всего-то и требуется – оказаться в нужном месте в нужное время… но как найти эту точку времени-пространства, если Судьба свои таинственные нити сплетает так неторопливо, что их пересечения и узелки нам не видны, а некоторые из них и вовсе находятся где-то за горизонтом.

Например, в том самом 1875 году, когда разорился купец Василий Кузнецов, очень серьёзные неприятности постигли другого петербургского предпринимателя, миллионера Степана Овсянникова – его обвинили в организации поджога чужой паровой мельницы и на старости лет (не помогли ни деньги, ни связи) упекли на каторгу. Впрочем, он и в Сибири жил с комфортом, пока семья хлопотала о помиловании. Степан Тарасович был дважды женат и через детей своих породнился с самыми видными купеческими фамилиями России – в частности, сын Глеб женился на Ольге Рахмановой, дочь Любовь была обвенчана с Арсением Ивановичем Морозовым, а дочь Александра стала супругой Павла Михайловича Рябушинского.

Сотрудничество с любым из этих семейств могло бы открыть начинающему архитектору широчайшие перспективы, ибо русские староверы обладали огромными финансовыми возможностями. Судьба распорядится так, что заказчиками Александра Васильевича Кузнецова станут в своё время представители всех трёх перечисленных семейств, а первыми будут Овсянниковы.

Глеб Степанович и Ольга Алексеевна на склоне дней своих обладали более чем миллионным состоянием, и лишь самих себя могли винить в том, что их единственный сын Александр этих богатств не унаследует: много лет назад он влюбился в девушку из небогатой семьи, отец с матерью не позволили ему жениться на бесприданнице, и тогда в отчаянии Александр Глебович застрелился. Память об этой трагедии камнем лежала на душе у обоих родителей. Чтобы замолить и сыновний грех самоубийства, и свою собственную вину, они пожелали построить храм, как это испокон веку было принято на Руси у людей истово верующих и при этом богатых. Вот только Овсянниковы, будучи староверами, такой возможности не имели – по крайней мере, на территории Российской империи, где раскольникам до 1905 года не дозволялось ни монастыри основывать, ни храмы возводить, ни даже молельных комнат в собственном доме иметь.

Однако за границей существовали поселения единоверцев, бежавших от религиозных гонений, были там и монастыри – например, в селе Белая Криница в герцогстве Буковина. Император Австро-Венгрии Иосиф II, заинтересованный в увеличении численности своих подданных, всем переселенцам гарантировал свободу вероисповедания и освобождение от налогов на 20 лет. В учреждении Белокриницкой иерархии в своё время приняли участие купцы Рахмановы – они профинансировали поиски архиерея, согласного возглавить старообрядческую церковь, – и когда настало время возвести собор в Белокриницком монастыре, Ольга Алексеевна Овсянникова (урождённая Рахманова) с готовностью откликнулась на призыв, и не только свои деньги вложила, но и привлекла пожертвования от Морозовых, Свешниковых, Громовых…

Оставалось найти архитектора. Объявить конкурс раскольники не могли по понятной причине – в Российской империи это явилось бы нарушением закона, а заграничные зодчие создать настоящий православный храм вряд ли были способны. Значит, пришлось использовать личные контакты. О том, как было дело, документальных свидетельств не обнаружилось, но можно предположить, что кто-то из Морозовых либо Рябушинских порекомендовал Овсянниковым Шехтеля, а тот, в свою очередь, составил протекцию молодому коллеге, Кузнецову. Почему Франц Осипович сам за этот заказ не взялся бы, догадаться нетрудно: ему пришлось бы ехать в Буковину и какое-то время провести там – а приближалась Всемирная выставка в Глазго, и создание русского отдела выставки было поручено Шехтелю; задача настолько увлекла Франца Осиповича, что стала заметной вехой в его творчестве, а заодно и принесла ему звание академика архитектуры. Во всяком случае, после громкого успеха в Шотландии московской Скоропечатней Левенсона будет выпущен альбом «Постройки Русского отдела на Международной выставке в Глазго», и в МАрхИ сохранится экземпляр с надписью на обороте обложки: «Многоуважаемому Александру Васильевичу Кузнецову от автора. Ф. Шехтель».

Такова была предыстория или не совсем такова, но первой заметной самостоятельной работой гражданского инженера Кузнецова стал Свято-Успенский собор в Белой Кринице. Храм в русско-византийском стиле с элементами модерна получился ярким и своеобразным (быть может, в некоторых деталях чуточку гротескным). Стены собора были облицованы зеленовато-синей глазурованной плиткой и украшены элементами из резного камня, шатер колокольни покрывала цветная черепица. Постройка обошлась заказчикам более чем в полмиллиона рублей; позолоченные бронзовые паникадила изготавливались по древневизантийским образцам, образа были заказаны мастерам Палехской иконописной школы, а дубовый резной иконостас очень тонкой работы выполнили мастера из Владимира.

 Собор во имя Успения Пресвятой Богородицы в Белой Кринице, фото из собрания РГИА

Возводили храм, разумеется, местные строители под руководством гражданского инженера Вячеслава Клики – как австрийский подданный, он имел право на производство работ, – но авторский надзор Александр Васильевич осуществлял лично, лишь по окончании каждого строительного сезона возвращаясь в Москву. Здесь его присутствие тоже было необходимо – по эскизам архитектора Кузнецова русские мастера украшали резьбой белокаменные плиты для отделки фасадов строившегося храма. И раз уж приходилось отправлять в Буковину грузы столь солидного веса, представлялось разумным отгрузить заодно и цемент от надёжного поставщика. Одним из лучших производителей цемента являлось Товарищество «Эмиль Липгарт и К°» – их первый в России цементный завод на берегу Оки возле села Щурово начал работать в 1870 году; по времени это удачно совпало с началом строительного бума и постройкой Московско-Казанской железной дороги, поэтому дела Липгарта резко пошли в гору.

Деловое общение с Эмилем Липгартом принесло архитектору Кузнецову новый заказ: фабрикант пожелал построить загородный дом неподалёку от своего цементного завода. Нетрудно догадаться, что цемент использовался самого высшего качества и без ограничений количества, что позволило Александру Васильевичу делать то, чего коллеги не делали – например, межэтажные перекрытия из монолитного бетона (в те времена и Шехтель, и Кекушев, и кто угодно при постройке особняков проектировали перекрытия деревянные – ну, разве что за исключением подвальных). Пожалуй, именно эти железобетонные конструкции позволят дому продержаться до наших дней – после революции там будут заседать крестьянские депутаты, потом разместятся Дом пионеров, «Клуб юного техника», а в 1990-х годах в заброшенном здании случится пожар. Однако даже с выгоревшей кровлей особняк Липгарта не превратится в руину: в глубине запущенного и заросшего парка останется постройка без крыши, без дверных полотен и оконных рам, с надписями на ободранных стенах комнат – но бетонные потолки с тонкими следами стыков между листами опалубки будут выглядеть так, словно бетон заливали в прошлом году.

Надо сказать, что железобетон в строительной практике Российской империи применялся уже в 1880-х годах – сначала в основном в промышленных зданиях, в сооружениях гидротехнических, железнодорожных и так далее. Потом железобетонные каркасы стали использовать и в конструкциях гражданских построек, хотя при этом внешний облик зданий формировался на основе традиционных отделочных материалов – кирпича, штукатурки, глазурованной плитки. Рано или поздно кому-то из архитекторов неминуемо предстояло прийти к идее использования железобетона как формообразующего материала. В Европе ими будут Огюст Перре и Ле Корбюзье, а в России на этот путь первым встал Александр Васильевич Кузнецов. Его своеобразный индивидуальный стиль, иногда называемый исследователями архитектуры «железобетонный модерн», возникнет в соединении модерна с неоклассицизмом и зарождавшимся конструктивизмом.

Однако это не единственное, в чём Александр Васильевич станет первопроходцем. До Кузнецова понятия «промышленная архитектура» в нашей стране, можно сказать, не существовало. Фабрики в России были, и возводились они в соответствии со строительными нормами; фасады контор (а иногда и производственных корпусов) порой даже бывали украшены каким-то декором, выложенным из кирпича, но никому и в голову не приходило воспринимать постройки такого рода как архитектуру. В «Зодчем» или «Архитектурных мотивах» публиковались проекты и фотографии храмов и дворцов, банков и театров, особняков и доходных домов – а вот промышленные сооружения не вызывали у архитектурного сообщества ни малейшего интереса.

Казалось бы, странно: заводы и фабрики производят нужные человечеству изделия, занятые в этом процессе люди тратят на него едва ли не половину времени своей жизни – однако проектировщики мыслили отнюдь не этими категориями, а совсем другими: удобство перемещения и хранения сырья и продукции, технологическая цепочка, рентабельность… Толчком к тому, чтобы задуматься также и о персонале, об условиях труда и вообще об организации жизни и быта на фабричных территориях, для многих станет революция 1905 года.

Однако были и в России промышленники, опережавшие своё время, – например, Морозовы. Савва Васильевич создание своей текстильной империи начал с закупки английского оборудования, а его многочисленные потомки, состязаясь друг с другом и с прочими конкурентами, стали заниматься также и улучшением условий труда. Сокращение рабочего дня, отпуска по временной нетрудоспособности, фабричные амбулатории и больницы, школы и училища для детей своих рабочих, жилые корпуса с водопроводом и канализацией – такой путь неизбежно приводил к решению строить новые фабрики не только по последнему слову техники, но и с учётом научных знаний, к примеру, о гигиене и санитарии производства.

Реконструкцию Богородско-Глуховской мануфактуры Арсений Иванович Морозов задумал ещё за пару лет до того, как полыхнула первая русская революция – во всяком случае, в бумагах А. В. Кузнецова работа над этим проектом помечена годами 1903–1908. Надо полагать, началось с реконструкции уже существовавших объектов, а в итоге пришло к созданию самой современной фабрики России, причём не только на момент постройки – ничего лучше не нашлось в СССР и 30 лет спустя. Помните, как Любовь Орлова поёт «Нам нет преград ни в море, ни на суше», бодро шагая по цеху ткацкого комбината?..

В фильме «Светлый путь» этот огромный цех не выглядит так, будто залит ярким светом – но это лишь потому, что киноплёнке в те годы не хватало чувствительности, и даже при съемках на натуре приходилось использовать осветительные приборы, а здесь они бы «залезли в кадр». На самом деле находившиеся в цеху люди ощущали себя так, словно они стоят не под крышей, а на яркой солнечной поляне.

 Световые конструкции в потолке фабрики

Освещённость производственных помещений имеет огромное значение как для зрения работников, так и для обеспечения качества продукции (что в случае с текстилем критически важно – ведь конечным покупателем тканей будет женщина с её очень придирчивым взглядом, способностью различать тончайшие оттенки цвета и так далее). Ради уменьшения площади застройки обычно фабрики возводились в 2-3 этажа, следовательно, с боковым освещением. Архитектор Кузнецов спроектировал здание одноэтажное с освещением через крышу. То ли земля в Богородске обошлась Морозовым недорого, то ли Александр Васильевич сумел убедить заказчиков в том, что расположение оборудования в один уровень позволит решить целый комплекс проблем.

К примеру, текстиль – это источник пыли, а пыль – это ускоренный износ оборудования и проблемы с лёгкими у персонала. Поэтому дизайн конструкций разрабатывался без выступающих элементов, на которых пыль могла бы оседать и скапливаться. Система вентиляции вытягивала воздух из цеха в подвал, где размещались ванны с водой и угольные фильтры; затем через вентиляционные тумбы, равномерно распределённые по всем помещениям, увлажнённый и обеспыленный воздух подавался обратно в цех – причём летом воздух охлаждался, а зимой подогревался и озонировался.

Кровля главного корпуса Богородско-Глуховской мануфактуры.

Плоская бетонная крыша была покрыта слоем дёрна – в траве оседали приносимые ветром пыль и песок, а рабочие могли в обеденный перерыв по лесенкам подняться на крышу и там, словно на пикнике, перекусить принесённым из дому обедом и немного отдохнуть. Чтобы на огромной фабрике новичкам проще было ориентироваться, прочерченные на полу линии разных цветов вели их из цеха в контору, столовую, раздевалку… После смены рабочие имели возможность принять душ, а затем сменить спецовку на обычную одежду – в раздевалках каждому предоставлялся металлический шкафчик, запиравшийся на ключ. Неизвестно, в Берлине или ещё где-то приметил данное удобство автор проекта, но в России оно впервые было реализовано именно здесь.

Разумеется, потратив немалое время на изучение технических проблем и обдумывание вариантов решений, Александр Васильевич не мог не уделить внимания и внешнему оформлению фабрики (неспроста же он любил повторять своим студентам слова бельгийского архитектора Артура Виранделя: «Если рациональное некрасиво, то оно недостаточно рационально»). Входы на Новоткацкую фабрику были декорированы полихромными изразцами, вестибюль украшала керамика с изображением цветков хлопка, и даже вентиляционные трубы на крыше фабричного корпуса с выгнутыми наподобие парусов медными пластинами, заслонявшими отверстия воздуховодов от дождя, – всё несло на себе отпечаток модерна.

Однако в архитектуре новизной является отнюдь не соответствие текущей моде или предвосхищение того, чему только предстоит войти в моду, а открытие новых принципов формирования пространства, использование никем прежде не применявшихся решений – в нашем случае, например, огромной плоской крыши, пропускающей солнечный свет сквозь стеклянные колпаки. Для Новоткацкой фабрики гражданский инженер Кузнецов разработал два варианта световых конструкций – длинные двускатные призмы и конусы диаметром в 6 метров. Оба типа остекления имели замкнутые объёмы – снизу их закрывали выпуклые прозрачные трапеции либо круглые плафоны. В пространство между контурами остекления зимой подавался теплый воздух, чтобы стёкла не замерзали; конденсат стекал в дренаж по специальным желобам. В сумерках включались электролампы, а когда солнце поднималось в зенит, автоматически срабатывала система защиты от инсоляции, чтобы прямые лучи не попадали на станки и рабочих. Для мытья стёкол снаружи и внутри фонарей были смонтированы специальные люльки, которые функционировали до последнего дня работы фабрики.

Тем не менее, придумать принципиально новую систему освещения – это лишь полдела. Как спроектировать огромнейшей площади крышу (примерно 250 х 290 метров), сплошь изрезанную световыми люками разной формы, да ещё без выступающих элементов конструкции – помните о борьбе с пылью? – если нигде в мире такого пока ещё никто не делал?

Александр Васильевич понимал, что оптимальным решением могла бы стать конструкция из железобетона. Если сильно упростить, то в сравнении с бетоном железо обладает намного большей прочностью на разрыв, тогда как бетон в сравнении с железом гораздо лучше выдерживает сжатие. Слитые в единую конструкцию, железо и бетон приобретают свойства, которыми по отдельности не обладают. Поэтому железобетон даёт архитектору и строителю возможности, недостижимые при использовании других материалов, сравнимых по стоимости. Более того, стоимость железобетонной конструкции можно существенно уменьшить, если не закладывать чрезмерный запас прочности. Вопрос лишь в том, чтобы правильно рассчитать этот запас, необходимый и достаточный. В этом-то и состояла главная проблема: общепризнанных методов расчёта на тот момент не существовало, а собственных знаний и опыта для решения такой задачи – это архитектор Кузнецов вполне осознавал – ему могло и не хватить.

К счастью, работали в России несколько специалистов, успевших довольно далеко продвинуться в изучении возможностей нового строительного материала – например, А. Ф. Лолейт, сделавшийся одним из наиболее авторитетных специалистов в сфере железобетонного строительства ещё в те годы, когда А. В. Кузнецов только оканчивал ИГИ. Артур Фердинандович Лолейт охотно сотрудничал с архитекторами, которым требовались расчёты по железобетону – с Романом Клейном и с Адольфом Эрихсоном, с Михаилом Быковским и с Александром Померанцевым.

Илья Бондаренко вспоминал о нём: «Инженер А. Ф. Лолейт приезжал ко мне. Подслеповатыми глазами с неизменными несколькими очками отыскивал он на счетной круглой, в виде часов, линейке нужные данные и затем постепенно подводил конструктивный скелет под мои рисунки архитектурных форм. Рождалась архитектура цельная. Так проходили работы по конструированию не только церковных зданий, но и так называемых гражданских, жилых».

Созданные А. Ф. Лолейтом конструкции всегда отличало изящество. Его переходные мостики между галереями Верхних торговых рядов (увы, утраченные в 1980-е годы при реконструкции ГУМа) казались такими тонкими, что первые посетители решались ступить на них, лишь собравшись с духом. При этом аварий, обрушения или ещё чего-то подобного в его практике не случалось никогда, что и неудивительно – инженер Лолейт пользовался методикой расчёта железобетонных конструкций по стадии разрушения, им же разработанной и проверенной путём экспериментов.

«Чрезвычайная пластичность железобетона дает полный простор фантазии художника, не стесняя его в создании причудливых форм, а легкость, с которою сооружению в любом месте могут быть приданы необходимые и достаточные размеры, позволяют инженеру экономично и без риска возводить самые поразительные по смелости конструкции», – так выразил своё кредо Лолейт в докладе, сделанном в 1903 году. Да, у этого человека было чему научиться… Наверное, сама Судьба свела Артура Фердинандовича Лолейта и Александра Васильевича Кузнецова – первый станет одним из основателей русской научной школы теории железобетона, второй – одним из создателей русской школы промышленной архитектуры.

Впрочем, фабричными корпусами и прочими зданиями технического назначения список работ А. В. Кузнецова отнюдь не исчерпывается. В одном только Богородске он построил гимназию, библиотеку и жильё со всеми удобствами для рабочих, а также особняки для своих заказчиков, Морозовых – Арсения Ивановича, его сыновей Сергея и Петра и племянника Николая Давыдовича. Многие из рода текстильщиков Морозовых учились в Англии, но Николай Давыдович ещё и жил там довольно долго и потому сделался англоманом. Дом, построенный для него Александром Кузнецовым в деревне Льялово, выглядел так, словно был перенесён в Подмосковье непосредственно с Британских островов. Даже легенда возникла о том, как Николай Давыдович увидел этот дом на Всемирной выставке в Париже, за большие деньги купил и в разобранном виде перевёз к себе в Морозовку. На самом деле в период строительства дома ещё и Морозовки никакой не было – на месте вырубленной прежним владельцем рощи тогдашний директор Ботанического сада Московского университета Роберт Эдуардович Регель разобьёт новый пейзажный парк с фонтанами и гротом над прудом, а Александр Васильевич Кузнецов создаст чудесную стилизацию под средневековую английскую архитектуру.

Не менее интересным получилось и здание Богородской женской гимназии, где восхищение вызывает не только архитектурный облик, но и продуманность всех технических решений. Здесь удивляться нечему – работая над любым проектом, Александр Васильевич подходил к задаче комплексно и пользовался данными из тех сфер человеческого знания, которые к архитектуре прямого отношения не имели, но позволяли найти правильные ответы на возникавшие вопросы. Даже не берусь представить, сколько научных статей немецких «школьных гигиенистов» прочёл Кузнецов, чтобы вычислить идеальные параметры здания для учёбы. Причём он не искал готовых ответов, и даже не алгоритм решения ему требовался, – необходимы были чёткие научные данные, на основе которых уже можно было бы строить собственные расчёты. К примеру, сколько кислорода потребляет в час человеческий организм?.. А если это ребёнок?.. А как эти показатели меняются с возрастом, от младших классов к старшим?

Статья А. В. Кузнецова в журнале «Зодчий» (1909, вып. 52) интересна в наши дни именно этим описанием процесса поиска оптимальных решений.

«…В рассматриваемой гимназии принят нормальный тип классной мебели, состоящий из трех рядов двухместных парт (тип одноместной парты является для нас еще делом будущего). Длина двухместной парты колеблется, смотря по возрасту учениц, придерживаясь немецкой классификации на 7 номеров (напр. система «Rettig»), от 110 до 130 см. При расчете однообразной ширины класса необходимо держаться среднего размера в 120 см. или 1 арш. 11 вер. Проход у окна примем, как минимальный, в 1 арш., чтобы защитить детей от холодных токов воздуха от окон и лучеиспускания от горячих батарей центрального отопления.

Для свободного прохода между столами необходимо не менее 12 верш.; проход же у стены, где выходят ученицы с задних парт, и иногда стоят шкапы или вешаются картины, примем около 1½ арш. Тогда ширина класса выразится в 3 саж. Обычная ширина класса за границей в 6–6,5 метр. совпадает с исчисленной нами.

…Санитарное оборудование гимназии не отличается какими-либо особенностями – клозеты и умывальники поставлены обычного типа. Маленькая новость состоит в питьевой вазе, где вода подается в виде фонтанчика, бьющего кверху на высоту 5–6 вершков из средины вазы. Вода пьется не из общей кружки, а глотками прямо из сменяющейся струи фонтанчика. Фонтанчик бьет автоматически при нажиме металлического кольца обоймы. Это идеальное разрешение вопроса о беззаразном общем питьевом аппарате предложено проф. Лейгером в Карлсруэ. Лишнего расхода воды здесь быть не может, так как не пропадает масса воды, употребляемая обыкновенно на ополаскивание кружки».

 Богородская женская гимназия, открытка 1910-х годов

В процитированной статье трудно не заметить стремления автора к предельной ясности изложения – несомненно, в этом проявился преподавательский опыт А. В. Кузнецова, уже почти десятилетний. Потребность передавать обретённые знания тем, кому они могут пригодиться, вообще была одной из граней натуры Александра Васильевича. Его уникальный опыт проектирования и строительства Новоткацкой фабрики лёг в основу диссертации «Освещение фабричных зданий дневным светом». После защиты Александр Васильевич Кузнецов был утверждён профессором Технического училища.

Императорское Московское Техническое училище (в наши дни Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана) выросло из «мастерских разных ремёсел на 300 человек» для мальчиков-сирот Воспитательного дома. Когда к обучению в мастерских – токарной и слесарной, модельной, литейной, кузнечной и прочим – добавилась хорошая математическая подготовка, статус учебного заведения начал повышаться, и к концу XIX века ИМТУ стало одной из ведущих политехнических школ Европы.

В 1878 году выпускники ИМТУ основали Политехническое общество с целью сохранения связи со школой и взаимной поддержки, а также и для того, чтобы «обмениваться приобретенными сведениями, следить за успехами наук и промышленности и содействовать своими трудами развитию их в России». Поначалу собрания происходили в стенах ИМТУ (директор которого и стал первым председателем Общества), с 1886 года заседания были перенесены в Политехнический музей, а в апреле 1902 года один из выпускников, инженер-механик Константин Абакумов, выдвинул идею постройки собственного дома Общества на средства, собранные по подписке среди его членов, и даже внёс в кассу 9 рублей 50 копеек в качестве первоначального капитала. Поначалу и сумма взноса, и самое предложение инженера Абакумова были восприняты коллегами с юмором, но по здравом размышлении однокашники решили идею поддержать. Поскольку капиталовложения в постройку доходного дома окупаются лет через пять, то и собственный дом Политехнического общества сможет почти в те же сроки обеспечить организации бесперебойное финансирование, если в здании, помимо библиотеки и зала заседаний, будут помещения для сдачи в аренду.

Собрав в 1904 году более 400 тысяч рублей на постройку своего дома, Общество объявило конкурс на лучший проект. Первую премию получил Адольф Минкус, вторую – Вильям Валькот, но ни тот, ни другой заниматься строительством не стали: Валькот уже решил покинуть Россию, а Минкус успешно работал в Киеве, Одессе, Николаеве и потому не видел резона заниматься ещё и московским объектом (ему вполне достаточно было денежной премии за победу в конкурсе). Данное обстоятельство не стало проблемой для Политехнического общества, поскольку в штате ИМТУ состоял свой архитектор, причём весьма квалифицированный – Александр Васильевич Кузнецов.

Построенное им здание получилось настолько интересным, что редакция журнала «Зодчий» обратилась к профессору Кузнецову с предложением написать статью о своей работе. Александр Васильевич изложил материал в свойственной ему манере – от поставленной задачи до демонстрации результата, с пояснением всех найденных решений.

 Дом Политехнического общества, фото из журнала «Зодчий» (1909, вып. 7)

«На небольшом, почти прямоугольном, участке земли шириною по улице 13,6 саж., и глубиною около 21 саж., всего в 280 кв. саж. требовалось создать пятиэтажный дом, с конторами в 1-м этаже, помещением Общества во 2-м этаже и квартирами в трех прочих этажах.

Руководящим мотивом при проектировании были следующие требования:

1) Наивыгоднейшее использование дорогого участка,

2) Обильное дневное освещение помещений, и

3) Наименьшее стеснение жизни Общества доходными элементами дома – квартирами и конторами.

Первое требование удовлетворено полною застройкою всей площади подвальным этажом и малыми размерами двора в 42 кв. с. (6X7 саж.) т.е., 15% всей площади.

Второе требование удачно разрешилось устройством в заднем левом углу со стороны полуденного солнца низкой двухэтажной части постройки. Лучи солнца и рассеянный свет южного небосклона богато освещают дворовый периметр здания, а третье требование удовлетворено отдельным вестибюлем (Наll) с внутреннею богатою лестницею для Общества и самостоятельною служебною лестницей для квартир, проход на которую отделен от вестибюля Общества дубовою аркою с занавесью. Конторы имеют непосредственные входы с улицы и из-под проезда во двор.

Второй этаж состоит из следующих основных помещений Общества:

Вестибюль в два этажа (Наll), зал заседаний по оси здания на фасаде, справа библиотека, слева столовая. По правой границе – фойе (гостиная), по задней границе двухэтажную часть занимает зал собраний, площадью до 60 кв. сж.

Независимое положение зала дало возможность дать ему высоту более 11 арш., при высоте прочих помещений 6 ½ арш.

При сдаче зала под концерты это расположение оказалось почти необходимостью, в смысле изоляции от звука. Такая комбинация всех помещений дала полную циркуляцию вокруг двора».

 Дом Политехнического общества, южный фасад двора (зал собраний)

О том, что спроектированный им зал собраний отличался прекрасной акустикой, Александр Васильевич не счёл нужным упомянуть – с его точки зрения, это само собою подразумевалось, – зато все тонкости технических решений описывал подробно и увлечённо:

«В конструкции среднего фасадного балкона затруднения возникали от большого веса его гранитной кладки и значительного выноса.

Отдельные гранитные камни нижней корзины балкона были длиною свыше 1 саж. и весом до 500 пудов. Каждый этаж балкона необходимо было поставить на соответственные выпущенные половые балки. Вес каждого верхнего кирпичного этажа балкона равен 14 тоннам.

Нижняя же гранитная часть балкона во II этаже значительно тяжелее, до 36000 кг, причем одна нижняя гранитная корзина весит 24000 кг; вес каждой угловой колонны с перемычкой и кладкой до пола III этажа равен 3000 кг, а двух средних по 1500 кг.

Чтобы разгрузить и без того тяжёлую корзину, гранитные колонны были подвешены к балкам ІІІ-го этажа. Тогда на балках II этажа остался груз в 24000 кг, а на балках IІІ-го этажа: 14000 + 2 (3000 + 1500) = 23000 кг».

Дом Политехнического общества, северный фасад двора

Для обычного читателя несколько тяжеловат этот текст (написанный специалистом для специалистов), но и для нас в статье может обнаружиться что-нибудь интересное:

«В каждой квартире устроен выступающий балкон-погреб с холодным и полухолодным отделениями для хранения продуктов и кушаний. Квартиры обслуживаются подъёмниками. Изогнутый очерк двора дал всюду более, чем удовлетворительный свет. Над частью здания по оси его надстроен 6-й этаж, высотою до 9 арш., с антресолями со стороны двора, обработанный под студию с большим окном на север. Малые окна с ночи задергиваются занавесью. Плоская крыша над студией лежит от тротуара на высоте 14 сж. и доступна для посетителей по винтовой лестнице в левой башне северного дворового фасада. При общем высоком положении территории дома, вид с такой возвышенной площадки на окрестности Москвы очень интересен».

Наверное, не будет преувеличением сказать, что своим успешным стартом в профессии А. В. Кузнецов был до некоторой степени обязан Ф. О. Шехтелю. Тем более что в этом не было ничего недостойного – Франц Осипович и сам получал первые заказы через своего учителя и старшего коллегу Александра Каминского; с течением времени Шехтель тоже оказался в положении знаменитого и очень востребованного профессионала, которому без помощников просто невозможно управляться с делами – особенно когда появляется заказ, которым заниматься не планировал, а отказаться сложно. Так, в 1904 году Шехтель, уже очень успешный архитектор и преподаватель Строгановки, входил в состав жюри конкурса, рассматривавшего проекты доходного дома Строгановского училища на Мясницкой. Заказчика не устроил ни один из 30 представленных проектов, и дирекция Строгановского училища технического рисования передала подряд Шехтелю. Возводить постройки с железобетонным каркасом Францу Осиповичу уже доводилось, хотя наверняка расчёты инженерных конструкций он поручал кому-то из помощников. Здесь предстояло построить здание размером почти в полквартала, с помещениями различного назначения – торговыми, офисными, жилыми, – поэтому имело смысл пригласить в соавторы признанного специалиста по железобетону, чтобы тот взял на себя и расчёты, и последующий авторский надзор. На этом проекте коллеги сдружились, несмотря на 15 лет разницы в возрасте; они часто бывали друг у друга в гостях; однажды Франц Осипович даже привёз Александру Васильевичу сувенир из Парижа – золотую заколку для галстука от Лалик.

Знакомство А. В. Кузнецова с братьями Рябушинскими тоже произошло через Шехтеля – когда построенное тем на Биржевой площади здание банка «Товарищества мануфактур П. И. Рябушинского с сыновьями» потребовалось нарастить 5-м этажом, эту чисто инженерную задачу Франц Осипович с удовольствием перепоручил Александру Васильевичу; а два года спустя Сергей и Степан Рябушинские получат контракт на строительство первого в России автомобильного завода – и выбрать исполнителя для этой задачи братьям будет несложно, ведь они уже хорошо знают Кузнецова.

Завод Автомобильного Московского Общества (АМО) начали строить летом 1916 года на южной окраине Москвы недалеко от Симонова монастыря. Как и с фабрикой в Богородске, Александр Васильевич привлёк к расчётам Артура Фердинандовича Лолейта, а фасады некоторых корпусов разработал молодой архитектор Константин Мельников. Несмотря на острую нехватку автомобилей на фронте, завод не смог выйти на проектную мощность, а после октябрьского переворота и вовсе был национализирован. Известный как завод им. Сталина, а впоследствии – им. Лихачёва (ЗИЛ), в наши дни он уже прекратил существование.

Намного больше повезло другой работе Александра Васильевича того же периода – мастерским Строгановского училища. Это здание на Рождественке (точнее, в Сандуновском переулке) в наши дни именуют «кузнецовским корпусом» все, кто имел отношение к МАрхИ. Но в начале ХХ века Архитектурного института ещё не было, его функции успешно выполняло Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Что же до Строгановского училища, то оно в ту пору готовило учителей рисования и черчения – и на большее не претендовало, пока директором не назначили Николая Глобу. Николай Васильевич по окончании Академии художеств нашёл себя не в живописи, а в преподавании; обладая прекрасными организаторскими способностями, открыл несколько художественно-ремесленных училищ и школ, а затем и филиалов Строгановского училища. Более удачного назначения невозможно даже представить: хотя понятия «дизайн» тогда ещё не существовало, Н. В. Глоба прекрасно видел, насколько необходимы промышленности люди, способные нарисовать удачные эскизы мебели, придумать новые формы для посуды, составить оригинальный узор для ткани…

Новый директор Строгановки начал с того, что привлёк к преподаванию людей очень талантливых (к примеру, Ф. Шехтеля и И. Жолтовского) и создал восемь новых учебно-производственных мастерских в дополнение к 12 уже существовавшим. Однако эти новые мастерские пришлось размещать в довольно ветхих строениях, а то и вовсе втискивать в какие-то помещения главного корпуса бывшей усадьбы графа Ивана Воронцова. Получилось неудобно, пожароопасно и в целом бесперспективно. Отсюда возникла идея постройки нового здания, и штатный архитектор Строгановского училища Александр Галецкий в 1909 году начал разрабатывать проект в стиле рациональный модерн: 4 этажа, кирпичные стены, железобетонные перекрытия.

 Здание мастерских Строгановского училища. Фото 1914–1917 годов

Быть может, модерн уже переставал соответствовать духу времени, или же Галецкий спроектировал всего лишь учебный корпус, тогда как Глоба хотел получить полноценное промышленное здание, – как бы то ни было, в июне 1911 года на Особом Совещании представителей министерства финансов и Строгановского училища было решено, что «здание мастерских… необходимо выстроить из железа, бетона и стекла, по последнему слову науки». Архитектор Галецкий сослался на загруженность и вести строительство отказался: то ли не хотел полностью переделывать проект, то ли узнал каким-то образом, что администрация уже подобрала ему замену в лице гражданского инженера Кузнецова – на тот момент признанного специалиста и в области фабричной архитектуры, и по конструкциям из железобетона.

От проекта А. А. Галецкого А. В. Кузнецов сохранил только L-образную планировку здания, продиктованную формой участка, – всё остальное придумывалось заново. Над четырьмя этажами вместо кровли – полностью остеклённая конструкция из клёпаных металлических арок, идеальное пространство для студии живописи с естественным верхним светом. Скульптурный класс должен был расположиться, разумеется, на первом этаже (глину и мрамор таскать наверх неразумно), но хорошая освещённость необходима и здесь, поэтому пристройку к правому крылу Александр Васильевич увенчал стеклянным колпаком – размером поменьше, чем на Новоткацкой фабрике, но похожей конструкции.

 Главная лестница.

Подобно шарниру, скрепляющему ножки циркуля, два крыла нового корпуса соединила главная лестница. В эпоху модерна она, богато декорированная, стала бы самой заметной частью здания, его композиционным ядром… но эпоха модерна уже миновала. Архитектор Кузнецов делает лестницу предельно простой, но при этом очень необычной. Вместо фигурных балясин – прямые белые прутья под чёрными поручнями, зато лестничное полотно постоянно видоизменяется: на каждом этаже широкий марш разделяется на два узких, причём вместе они сначала образуют прямоугольник, потом овал, а на верхнем этаже пространство лестницы и вовсе приобретает сердцевидную форму.

Но не этот парафраз на темы барокко сделал «кузнецовский корпус» уникальным. Здание стало первой в Москве (и одной из первых в России) пятиэтажной постройкой из монолитного железобетона. Такому зданию не нужны несущие стены, что обеспечивает свободную планировку этажей и максимально возможную освещённость. Разумеется, сплошных стеклянных фасадов в начале ХХ века никто и представить себе не мог, и даже ленточное остекление конструктивисты начнут применять только в конце 1920-х, а пока коллег-архитекторов удивили «окна под потолок». Прежде над оконным проёмом помещался ригель – он скреплял между собой части стены между окнами и являлся опорой для межэтажных перекрытий. В конструкции из монолитного железобетона ригель становится ненужным, и без этой детали уже обходился в своих постройках инженер Лолейт, с которым Александра Васильевича снова свела судьба – Артур Фердинандович по-прежнему служил в «Акционерном обществе для производства бетонных и других строительных работ Ю. Гука и К°», поставлявшем цемент на все крупные объекты того времени. Здесь цемента требовалось много, причём с непрерывной поставкой, поскольку каркас заливался как монолит.

Для удобства заливки бетона гражданский инженер Кузнецов придумал необычную опалубку для колонн – цилиндрический короб в самой верхней части расширялся, превращаясь в воронку. При отделочных работах конусы украсились бы капителями, но этого не произошло, потому что началась Мировая война, и на декор не осталось ни времени, ни денег, да и само здание пришлось использовать как лазарет – чему очень способствовали свободные планировки.

 Одна из колонн «кузнецовского корпуса», оставленная неоштукатуренной после устранения последствий пожара 2001 года. Фотографии 2024 года

В годы войны у архитекторов работы не было – за исключением тех немногих, чьи прежние заказчики получили подряды от военного ведомства и потому нуждались в расширении производства. Профессор Кузнецов, помимо перестройки купленного им в 1913 году небольшого дома, в тот период возвёл здания библиотеки и текстильной лаборатории для ИМТУ, в котором продолжал преподавать – вот и всё.

Пришедшие к власти большевики своё государство создавали на новых принципах, и поначалу выходило довольно дико. Но когда от «военного коммунизма» перешли в 1921 году к «новой экономической политике», полумёртвая Россия начала подавать признаки жизни. Например, рабочий посёлок в Филях, за конкурсный проект которого А. В. Кузнецов был удостоен 2-й премии, всё же был построен, а не остался на бумаге, как это произошло с другим конкурсным проектом Александра Васильевича – Дворцом Труда.

Всероссийский текстильный синдикат пригласил архитектора Кузнецова проектировать новые текстильные фабрики, и вскоре одна из них будет построена в Фергане. Самым масштабным проектом первых лет советской власти для А. В. Кузнецова стала Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка 1923 года. Это ещё не ВДНХ и даже не её предшественница ВСХВ, открывшаяся в 1939 году, – однако уже здесь отчётливо проявился главный смысл всех советских выставок (и в особенности международных): как можно ярче продемонстрировать всем свои достижения, а там, где достижений пока нет – сделать акцент на пропаганду.

«Придаю очень большое значение выставке, – писал Ленин, – уверен, что все организации окажут ей полное содействие. От души желаю наилучшего успеха». После такого напутствия к реализации проекта были привлечены серьёзные силы: главным архитектором выставки назначили А. В. Щусева, разработать генеральный план поручили И. В. Жолтовскому, а техническое руководство возложили на А. В. Кузнецова. Всего лишь за 10 месяцев нужно было возвести более 255 построек, и это означало, что работа найдётся для всех архитекторов – даже для тех, кто уже несколько лет прозябает без дела. Почти всеми забытый Ф. О. Шехтель, например, создал очаровательно экзотичный павильон Туркестана (причём деревянный, как и все павильоны на выставке), и эта постройка станет последней в списке его работ и единственной, осуществлённой в советский период. Мало кому тогда известный Константин Мельников своим павильоном «Махорка» прославится на весь мир (правда, заказчики из Всероссийского махорочного синдиката не поняли авангардных идей Константина Степановича и чуть было его не уволили, но за гениального дебютанта заступился Щусев). Для выставки предстояло построить так много объектов, что квалифицированных архитекторов даже не хватало – хотя, честно говоря, не всегда и нужны были мастера высокого уровня: «изба такой-то губернии» – это ведь не Парфенон. Однако любое здание строить нужно качественно, поэтому профессор Кузнецов раздал мелкие объекты самым толковым из своих студентов. Казалось бы, решение вынужденное – но удачное: и задача была решена, и молодёжь набралась практического опыта, и почти сам собою сложился костяк будущей архитектурной мастерской, которую возглавит Александр Васильевич уже скоро.

Под размещение выставки власти отвели территорию от Нескучного сада до нынешнего парка Музеон – в начале ХХ века там были огороды, а после революции возникла гигантская свалка. К осени 1923 года всё изменилось, и мы даже не сможем себе представить, насколько. Давайте посмотрим на выставку глазами Михаила Булгакова – он как начинающий литератор подрабатывал в газете «Накануне» и по поручению редакции посетил выставку трижды. Вот фрагменты из его очерков под общим названием «Золотистый город».

«С моста разворачивается городок. С первого же взгляда в заходящем солнце на берегу Москвы-реки он легок, воздушен, стремителен и золотист.

Публика высыпается из трамвая, как из мешка. На усыпанных песком пространствах перед входами муравейник людей.

И машины рявкают, ползают, пробираясь в толпе. На остановках стена людей, осаждающих обратные "Б"*, а у касс хвосты.

[* Трамваи маршрута «Б», ходившие по Садовому кольцу]

И всюду дальше дерево, дерево, дерево. Свежее, оструганное, распиленное, золотое, сложившееся в причудливые башни, павильоны, фигуры, вышки.

Чешуя Москвы-реки делит два мира. На том берегу низенькие, одноэтажные красные, серенькие домики, привычный уют и уклад, а на этом – разметавшийся, острокрыший, островерхий, колючий город-павильон.

Мальцевский завод, кузнецовские фабрики работают, и Продасиликат уставил полки разноцветным стеклом, фарфором, фаянсом, глиной. Разрисованные чайники, чашки, посуда – экспорт на Восток, в Бухару.

Комиссия, ведающая местами заключения, показала работы заключенных: обувь, безделушки. Портрет Карла Маркса глядит сверху.

Бледный кисейный вечерний свет в окне и спальня красного дерева. Столовая. И всюду Троцкий, Троцкий, Троцкий. Черный бронзовый, белый гипсовый, костяной, всякий.

По дорожкам народ группами стремится к Туркестанскому павильону, входит в него толпами. Внутри блестит причудливая деревянная резьба, свет волной. Снаружи он расписан пестро, ярко, необыкновенно.

И тотчас возле него начинает приветливо пахнуть шашлыком».

 Общий вид Всесоюзной сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки.

Выставку посетил даже Ленин в свой последний приезд в Москву. Это было в конце октября, и поэтому вождь мировой революции не успел полюбоваться огромным собственным портретом из высаженных цветов – они уже отцвели. Вскоре скончался и сам Владимир Ильич, но – как писали на транспарантах из красного кумача – «Ленин умер, но дело его живёт». Для выполнения Плана ГОЭЛРО необходимы были специалисты по энергетике, что привело к созданию Всероссийского электротехнического института. А ещё советской республике нужны были самолёты, и на основе лаборатории, созданной профессором Жуковским в МВТУ ещё до революции, решили организовать Центральный аэрогидродинамический институт. Обоим учреждениям требовались здания, и спроектировать их поручили профессору А. В. Кузнецову.

Для строительства ЦАГИ был выделен целый квартал недалеко от МВТУ, между Новокирочным переулком и Вознесенской улицей, впоследствии переименованной в улицу Радио. Там предстояло возвести завод тяжёлого самолётостроения с ангаром, аэротрубой для продувки моделей самолётов и гидроканалом. Последнее из сооружений, с водным бассейном длиной около 200 метров, позволяло проводить испытания глиссеров, а также поплавковых конструкций для гидросамолётов (не будем забывать, что тогда в СССР было очень мало аэродромов, зато существовало огромное количество рек и прочих водных поверхностей, пригодных для взлёта и посадки).

Самым заметным сооружением института стала вышка с ветросиловой лабораторией, но и остальные корпуса в наши дни представляют большой интерес как постройки периода конструктивизма. Проектировали всё это выпускники Архитектурного отделения МВТУ Иван Николаев, Борис Гладков, Анатолий Фисенко, братья Владимир и Геннадий Мовчаны, Лев Мейльман, Генрих Карлсен, для которых Александр Васильевич Кузнецов еще недавно был деканом факультета, а теперь стал руководителем проекта.

 Первое здание экспериментального аэродинамического отдела ЦАГИ в Москве. Фото 1925 года, опубликовано пресс-службой ЦАГИ в серии статей к 100-летию института

Во главе этого же коллектива профессор Кузнецов проектировал здания для Всероссийского электротехнического института. Лабораторный корпус получился настолько интересным, что назвать его шедевром авангарда не будет преувеличением. Странным образом, здесь сквозь новые веяния (идеи Ле Корбюзье, к примеру) проступают решения, уже применявшиеся А. В. Кузнецовым раньше – однако это не повторение, а развитие идеи на новом уровне. Допустим, в планировке проступают мастерские Строгановки (те же два корпуса, расположенные под прямым углом и связанные главной лестницей); но здесь приём использован совершенно иначе – как если бы классическую фугу сыграли в джазовой обработке. Корпус с учебными аудиториями и большими рабочими залами имеет сплошное остекление, в другом корпусе с административными помещениями – остекление ленточное. Плоская эксплуатируемая кровля, на которой росли трава и цветы (да, такое сделал Ле Корбюзье на здании Центросоюза – но делал и Кузнецов на крыше Новоткацкой фабрики).

 Лабораторный корпус ВЭИ (ул. Красноказарменная, 13). Фото 1945–1949 годов.

Соединяющая корпуса массивная башня с миниатюрными круглыми окнами, чем-то напоминающими бойницы, подарила зданию прозвище «Бастилия». В ней вместо лестницы был устроен пандус подковообразной формы. Как резьба из восьми витков, он пронизывает здание снизу доверху и завершается стеклянным световым колпаком. По пандусу вниз шагалось легко, как под горку (а искатели острых ощущений даже съезжали по нему на стульях с колёсиками, рискуя докатиться до воспитательной беседы в деканате), подниматься же было существенно тяжелее, поэтому в проекте был предусмотрен пассажирский подъёмник модной тогда системы патерностер – цепочка кабинок без дверей, движущихся непрерывно друг за другом: в одной лифтовой шахте – вверх, а в соседней – вниз. Входить в такой лифт и покидать его следовало прямо на ходу. К такому подъёмнику постоянные посетители здания привыкли очень быстро, а вот люди, попадавшие в Лабораторный корпус впервые, испытывали трудности. Особенно побаивались девушки, тем более что парни пугали их рассказами о том, что кабина, пройдя верхний этаж, переворачивается, и дальше им придётся ехать вниз головой. Если студентка в такое верить отказывалась, ей сообщали, что на самом деле всё гораздо хуже: кабина якобы в верхней точке складывается, и оказавшемуся внутри не поздоровится. Студенческий фольклор, к сожалению, пережил диковинную конструкцию: в конце 1990-х патерностер ещё находился в рабочем состоянии, но включать его уже перестали.

Кроме пандуса и подъемника, вертикаль башни прятала в себе мощные водосточные трубы, по которым во время дождей стекала с крыши вода. Когда случался ливень, Бастилия урчала и звенела – но не протекала…

 Лабораторный корпус МЭИ (интерьер башни, пандус). Фото 1945–1951 годов из личного архива Валентина Чупрова

Помимо преподавательской деятельности и работы в Промстройпроекте, Александр Васильевич заседал в Техсовете ВСНХ – то есть входил в число самых авторитетных специалистов по вопросам архитектуры и строительства. Могло ли это обстоятельство его защитить в годы репрессий, или же, наоборот, увеличивало вероятность ареста, сказать сложно. Старательная и неустанная деятельность органов госбезопасности оборачивалась для граждан страны чем-то вроде «безвыигрышной лотереи», уклониться от участия в которой не имел возможности никто, включая и самих сотрудников ОГПУ.

Осуждённый по 58-й статье, профессор Кузнецов был отправлен не в лагеря, а в «шарашку», где в составе группы других архитекторов и инженеров работал над конкурсным проектом Дворца советов. В конкурсе участвовали, разумеется, не только арестанты, но и люди пока ещё органами не разоблачённые, и даже иностранцы – в частности, тот же Ле Корбюзье и (по странной прихоти Судьбы) Огюст Перре. Если сравнить жизненные пути Кузнецова и Перре, нетрудно заметить, что им будто бы выдали одну биографию на двоих – только проживать её русскому и французу предстояло в разных обстоятельствах. Оба архитектора родились в одном и том же году и покинули этот мир тоже в одном году с разницей в несколько недель; оба выбрали профессию зодчего и, оценив возможности железобетона, стали использовать этот материал так, как до них не делал никто. Жилой 9-этажный дом полностью из железобетона Перре построил в Париже в 1904 году, а церковь Нотр-Дам-дю-Ренси из бетона и витражного стекла создал в начале 1920-х, то есть лет на 30 раньше, чем Ле Корбюзье построит свою знаменитую Капеллу Роншан. И француз, и русский успешно сочетали свою профессиональную деятельность с преподаванием, только один архитектор строил до конца жизни (и даже в каком-то смысле сверх того – разрушенный бомбардировками центр города Гавра возводили по чертежам Перре ещё лет десять после его кончины), другому же заниматься строительством после ареста уже не позволили.

Выйдя на свободу после нескольких месяцев работы в суздальской «шарашке», Александр Васильевич без удивления узнал, что давно уволен со всех должностей, прежде им занимаемых. Но не зря мудрые люди говорят: «когда перед вами закрываются какие-то двери – открываются другие». Как раз в это время создавался Высший архитектурно-строительный институт на основе объединения архитектурного факультета Вхутеина и архитектурного отделения инженерно-строительного факультета МВТУ. И как много лет назад декан Кузнецов пригласил братьев Виктора и Леонида Весниных преподавать у него на факультете промышленного строительства, так теперь Виктор Веснин предложил профессору Кузнецову возглавить кафедру архитектурных и инженерных конструкций. Вскоре последовала очередная реорганизация, и ВАСИ превратился в МАрхИ. В Московском архитектурном институте А. В. Кузнецов будет преподавать до конца своих дней. Несколько монографий, написанных Александром Васильевичем в этот период, станут основанием для утверждения его в учёной степени доктора архитектуры без защиты диссертации.

ЭПИЛОГ

Александр Васильевич Кузнецов скончался 2 января 1954 года от инфаркта и был похоронен на Новодевичьем кладбище. Надгробие для себя архитектор нарисовал сам. Дело в том, что, когда Новодевичий монастырь сделался филиалом Государственного Исторического музея, кладбище на территории советского музея стало выглядеть не вполне уместным, да к тому же и большинство фамилий на склепах и крестах напоминало о «проклятом царском режиме». Поэтому прах Чеховых – Антона Павловича и его отца Павла Егоровича, – власти распорядились перенести на территорию Новодевичьего некрополя за монастырской стеной, а прочие захоронения решено было ликвидировать или перезахоронить силами родственников и за их же счёт. Но родственники «из бывших» либо проживали где-то за границей, либо уже переселились в мир иной, либо не рискнули привлечь внимание советской власти к своему происхождению, так что перенесено было всего 16 захоронений – в том числе прах Елены Александровны Кузнецовой. Отец не мог допустить, чтобы могилу Эли сровняли с землёй. Александр Васильевич сделал всё необходимое, ни слова при этом не сказав супруге (вторичных похорон любимой дочери Вера Васильевна могла бы не пережить), и в нескольких метрах от монастырской стены, только уже по другую её сторону, было установлено надгробие из белого камня – невысокая канелированная колонна, увенчанная прямым крестом и небольшим венком. Слева от Эли упокоилась в 1951 году Вера Васильевна. Для неё и для себя профессор Кузнецов начертил и заказал две одинаковых квадратных стелы из чёрного камня, зеркально повёрнутых относительно друг друга.

Старший сын Кузнецовых, которого в семье звали Юрой, стал инженером-строителем. Свою профессиональную деятельность Георгий Александрович начал с Казанского вокзала – на этом объекте он работал одним из помощников А. В. Щусева. Когда началась Первая мировая, Юра ушёл на фронт. После революции он работал в Москве и частенько бывал в отчем доме, поскольку жили они с женой неподалёку от Мансуровского, в Молочном переулке. Юра был очень добрым человеком, в семье все его любили и всегда были рады видеть.

Младший сын, Борис Александрович, посвятил свою жизнь зоологии. В 16 лет он поступил в университет, с 18 начал ездить в экспедиции, заниматься полевыми исследованиями – и в 29 учёная степень кандидата биологических наук была ему присвоена без защиты диссертации. Автор нескольких учебников и множества монографий, декан товароведческого факультета Пушмеха, он был уволен с этой должности в 1948 году после сессии ВАСХНИЛ – той самой печально знаменитой сессии, на которой академик Т. Д. Лысенко разгромил генетиков и прочих вейсманистов-морганистов. Но научная карьера профессора Б. А. Кузнецова на этом не завершилась. Он преподавал в Московской ветеринарной академии, в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева; под его руководством было защищено около 30 кандидатских диссертаций.

Дочь Вера Александровна окончила МАрхИ, вышла замуж и покинула родительский дом; потом она работала в декоративной мастерской Веры Мухиной.

Младшую из дочерей, Ирину Александровну, интересовала история искусств, поэтому она поступила в легендарный ИФЛИ – институт философии, литературы и истории. По словам современников, там «гениев на квадратном метре полезной площади было больше, чем в любом другом вузе» и «поэты бродили косяками». Некоторые маячили с букетами у дома Кузнецовых (не зря же кто-то из студентов расшифровал ИФЛИ как «Институт флирта и любовных интриг») – но воздыхатели один за другим исчезали, осознав безнадёжность своих попыток. «Ты понимаешь, – говорила брату Ирина, – по сравнению с папочкой все мужчины для меня какие-то второсортные». С папой она ездила в Крым, где верхом на лошадях они странствовали по горным тропам. Бывала счастлива, когда ходила с отцом в театр: как на нём сидел фрак, какая осанка, как чувствовалась порода... Впрочем, перед самой войной появился в её жизни достойный молодой человек, но в 41-м он записался в ополчение и почти сразу же погиб. В общем, замуж Ирина так и не вышла, и полвека ходила из Мансуровского на Волхонку, где служила в Музее им. Пушкина хранителем французской и английской живописи.

Что касается заказчиков Александра Васильевича, то им судьбы выпали очень разные.

Супругам Овсянниковым повезло умереть ещё до революции.

Арсений Иванович Морозов управлял Богородской фабрикой вплоть до 1917 года. После национализации производство пошло на спад – а как иначе, если из трех с половиной тысяч станков работало только двести?.. Дом фабриканта, построенный А. В. Кузнецовым в Глуховском парке на берегу Черноголовского пруда, тоже был национализирован и превращён в детский сад, а к концу ХХ века оказался заброшен. Впрочем, в 2016 году здание в стиле модерн отреставрировали, и в наши дни там располагается Дом-музей семьи А. И. Морозова. Сам же Арсений Иванович умер бездомным в Москве в возрасте 82 лет и был погребён на Рогожском кладбище. Могила его утрачена, и существует легенда, будто бы надгробие Морозова украли, чтобы из этой глыбы сделать памятник дрессировщику Владимиру Дурову на Новодевичьем. Правда ли это, сказать сложно.

Другому из Морозовых, Николаю Давыдовичу, повезло больше. После революции он покинул Россию и в конце своих скитаний оказался в Аргентине, где сменил фамилию. Причём перевёл её не на испанский (получилось бы Фрио или Хелада, что в принципе красиво), а на английский – Фрост. Скончался англоман в 1931 году, а его чудесная усадьба Морозовка, превращённая в Дом отдыха ВЦИК, пережила бывшего хозяина всего на 10 лет. Во время войны её не то разбомбили, не то сожгли при отступлении, причём даже неизвестно точно, кто именно – Красная армия или вермахт.

Липгартам как этническим немцам довелось хлебнуть лиха уже в мае 1915 года, когда после неудач на фронтах 1-й Мировой в российских городах начались погромы, и московская контора товарищества «Э. Липгарт и Э. Рингель» подверглась нападению толпы. И если февраль 1917-го застал Липгартов ещё в России, то после октябрьского переворота большая часть семейства уехала в Германию, а в 20-х годах они перебрались в Америку.

Рябушинские тоже эмигрировали, а основанное братьями Автомобильное Московское Общество в 1923 году было переименовано в Первый Государственный Автомобильный Завод имени инженера Ферреро. Впрочем, уже в 1931-м завод стал носить имя Сталина, а после «развенчания» пришлось предприятие переименовать ещё раз, уже в честь товарища Лихачёва, доросшего от директора завода им. Ферреро до министра автомобильного транспорта. В итоге оказалось, что для производства хороших автомобилей стране требуется не министерство, а нечто совсем другое, и в 2020 году ЗИЛ был полностью ликвидирован как автомобилестроительное предприятие, а территория бывшего завода передана под застройку. Там и появилась – рядом с платформой ЗИЛ на МЦК – улица Братьев Рябушинских (бывший Проектируемый проезд № 7020).

Профессор Лолейт, хотя зрение его с каждым годом становилось всё слабее, трудился до последнего дня. Он преподавал в МВТУ и в Московском строительном техникуме, возглавлял кафедру железобетонных конструкций Военно-инженерной академии РККА. Жизнь Артура Фердинандовича трагически оборвалась 4 июня 1933 года – он попал под поезд на станции «Перловская» Московско-Ярославской железной дороги (ныне город Мытищи Московской области).

Упомянутому в этой книге Гайку Бжишкянцу, как герою Гражданской войны, полагалось бесславно и безмолвно сгинуть в 1937 году в застенках НКВД. Но вышло немного по-другому. Уже исключённый из партии и снятый со всех должностей, но ещё остававшийся почетным гражданином Минска, он был приглашён на празднование 15-й годовщины освобождения Белоруссии от белополяков и (словно бы в память своего попадания в 1920 году в польский плен) в Минске на глазах у других гостей праздника был арестован по обвинению в «создании военно-фашистской организации в Красной армии». Доставленный в Москву, писал из камеры покаянные письма, и – поскольку год был ещё не 37-й, а только 35-й – получил 5 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях. В Ярославскую тюрьму «Коровники» осуждённого этапировали почему-то не в арестантском вагоне, а в купе обычного пассажирского поезда, в сопровождении трёх конвоиров. На полпути, ближе к ночи, Гай попросился в туалет, выбил окно и выпрыгнул из вагона. Пока сорвали стоп-кран, пока поезд остановился, беглец доковылял до леса, где отыскать его растяпы-конвоиры не смогли. Наутро чекисты организовали настоящую облаву силами милиции, курсантов пограничной школы, а также партийцев и комсомольцев и даже собранных по такому случаю колхозников. В радиусе 100 километров от места побега обшарили буквально всё, и руководил спецоперацией срочно прибывший из Москвы заместитель наркома внутренних дел. Разумеется, Гая нашли – но не чекисты, а местные жители. Он прятался в стогу сена, поскольку со сломанной ногой идти дальше был уже не в состоянии. За попытку побега срок Гаю не добавили; во всей этой истории Сталина рассердила не дерзость красного кавалериста, а нерасторопность ведомства, руководимого Генрихом Ягодой. После этой истории карьера наркома покатится вниз, и 15 марта 1938 Ягода будет расстрелян на спецобъекте «Коммунарка» – там же, где 11 декабря 1937 года получил свою пулю Гайк Бжишкянц.

Николай Глоба покинул Строгановское училище, когда Временным правительством был назначен состоять при министре торговли и промышленности. После октябрьского переворота он уехал в Киев, откуда эвакуировался с Добровольческой армией, но в 1921 году вернулся в Москву, где возглавил Кустарный техникум, одновременно будучи заместителем директора Кустарного музея. В 1925 году Н. В. Глобу командировали на Международную выставку декоративных искусств в Париже, откуда он решил не возвращаться. В столице Франции на средства князя Феликса Юсупова он организовал Русский художественно-промышленный институт, которым и руководил, пока у Юсуповых не закончились средства на поддержку этого проекта. Тогда Николай Васильевич вернулся к живописи. Писал портреты, натюрморты и пейзажи, а также выполнял заказы православных храмов во Франции. Одной из последних крупных его работ стал иконостас церкви Святого Николая в Русском доме Сент-Женевьев-де-Буа. На кладбище при этом храме он и упокоился в 1941 году.

Огюст Перре, чья судьба столь сходна с судьбой Александра Кузнецова, за свои заслуги удостоился четырёх степеней ордена Почётного легиона. Достижения Александра Васильевича Кузнецова советское правительство оценило более сдержанно, наградив профессора орденом Отечественной войны II степени за строительство института ЦАГИ, орденом Трудового Красного Знамени за научную деятельность в связи с 70-летием, и тремя медалями. Награждения орденом Ленина, к которому был представлен профессор Кузнецов в 1950 году, по неизвестной причине не произошло.

Однако это не так уж и важно, если вдуматься. Остались его ученики, остались монографии. Остался переживший два пожара и реконструкцию «кузнецовский корпус» МАрхИ, где прекрасной профессией архитектора овладевают студенты наших дней. Остался в Мансуровском переулке дом Александра Васильевича, бережно сохраняемый его правнуками.

Автор: Виктор Сутормин