(ФРАГМЕНТ из третьей части Путебродителя)

В комнате отца громко хлопнуло – словно упала на пол толстая книга, – и Саша заплакал, но няня сумела быстро его успокоить. Годовалый малыш не мог знать, что такое выстрел, равно как и не в состоянии был осознать, что с этого момента изменится и его жизнь, и жизнь всей семьи.

Самоубийство петербургского купца второй гильдии Василия Ивановича Кузнецова заставило его вдову сменить роль хозяйки дома на заботы владелицы швейных мастерских. Надежда Петровна родилась в купеческой семье и,...далее

Не то чтобы я сейчас эту повесть читал или перечитывал. Я с ней впервые познакомился ещё в журнальной версии, и эта вещь мне понравилась, хотя подсознательно ощущал, что цензоры-редакторы над нею потрудились изрядно.

Впрочем, самый сильный удар нанесла экранизация. Произведения Стругацких – при всей кинематографичности – при переносе на экран почему-то превращаются в нечто иное… не в то, чем были у авторов. Драматичная аллегория о стране, где пропаганда воздействует на людей на биологическом уровне, превращая их в стадо управляемых кукол, у Фёдора Бондарчука воплотилась в обычный блокбастер с картонными персонажами и столь же плоскими идеями. Поэтому аллюзии на «Обитаемый остров» при обсуждении текущей ситуации будут выглядеть легковесно –...далее

Художник Александр Васильевич Устинов мало кому известен – потому, вероятно, что живопись не была его профессией. Выпускник 1-го кадетского корпуса в Петербурге, Устинов служил в армии (правда, на войну с Наполеоном не успел по возрасту). Был знаком с декабристом Николаем Бестужевым – тоже, кстати говоря, любителем живописи. Дружил с художниками Карлом Брюлловым и Львом Жемчужниковым. В 1830-х годах состоял в должности директора гимназии в Вильно.

Похоже, в истории русской живописи осталась лишь одна его работа – «Мирная марсомания» (конец 1840-х – начало 1850-х). Первоначально она называлась «Городничий, изображающий себя на параде», но позже кто-то позаимствовал из повести Александра Герцена «Доктор Крупов»...далее

Или, допустим, Перов Василий Григорьевич.

Надоевшие со времён картинок в школьных учебниках «Тройка» или там «Охотники на привале» невольно порождают к художнику отношение такое… ну, немножечко «фи».

Хотя если малость подумать, то за «Чаепитие в Мытищах» художнику в те времена могло бы и прилететь, а уж за «Сельский крестный ход на Пасхе» он огрёб по полной, это уж точно. Какие бы ни были реформенные времена в 1861-м, но так издеваться над священнослужителями мог только человек отчаянный. (Да и в наши дни в экспозиции ГТГ этой картины что-то не видно.))

С другой стороны – что нам фрондёрство столетней давности? Нам подавай художественную новизну!

Время от времени в Третьяковку ходить всё-таки надо.

Всегда есть шанс открыть для себя что-нибудь новое. Экспозиция, может, и не подвергалась никаким изменениям, но меняешься ты сам, и поэтому вещи, когда-то ничем тебя не зацепившие, вдруг могут так поразить, что потом несколько дней ходишь под впечатлением.

Или меняется твоё отношение к некоему художнику. Вот ты знал о нём то-то и то-то, и небезосновательно считал его конъюнктурщиком… и вдруг перед тобой картина, которую ты прежде никогда не видел. Большая, словно распахнутое окно на террасу средиземноморской виллы, и за этим проёмом – Италия, что называется, в полный рост. Залитая светом, цветущая, и тебя туда словно каким-то магнитом втягивает. Читаешь табличку – Бродский И.И.

Да боже ж...далее