Дом архитектора Кузнецова

Небольшой домик выглядит как типичный образец послепожарной архитектуры Москвы, но есть у него особенности. Действительно, дом и флигель, сложенные из брёвен и обшитые тёсом, были построены в начале ХIХ века и – как тогда обычно делалось – украшены гипсовыми медальонами в стиле ампир. В 1913 году усадьба была продана, и новый владелец, гражданский инженер Александр Васильевич Кузнецов, соединил дом и флигель кирпичной пристройкой. В результате получилось асимметричное в плане здание с мезонином, практически незаметным при взгляде из переулка, куда по-прежнему выходила боковая стена дома – теперь уже не ошелёванная, а оштукатуренная и украшенная гипсовым декором, бережно снятым с неё перед началом работ.
Интерьеры дома эклектичны, но в целом соответствуют началу ХХ века – в основном это неоклассика с элементами модерна и неорусского стиля. Мебель и другие предметы обстановки связаны с интерьером неразрывно – всё это было Александром Васильевичем придумано или создано, или им выбрано, или ему подарено, и стоит на своих местах уже много лет.
Дух времени сохраняется в этом доме благодаря обстоятельству, довольно редкому для нашей страны с её бурной историей: мелькают десятилетия, сменяют друг друга формы правления и формы собственности, но несколько поколений семьи Кузнецовых живут здесь уже более ста лет.

В газетных статьях советского времени текущие показатели экономики часто сравнивались с аналогичными данными за 1913 год – последний довоенный год, когда сложившийся порядок вещей не был ещё ничем нарушен. В тот год никто и представить себе не мог, как сильно изменится мир и как скоро; но человек так устроен, что и накануне катаклизма, и даже в самом эпицентре этого катаклизма он живёт… потому что – ну а как иначе?
Профессор Императорского Московского Технического училища Александр Васильевич Кузнецов в свои 39 лет был хорошо известен и уважаем в профессиональных кругах, успешная архитектурно-строительная практика делала его человеком состоятельным, поэтому средства позволяли стать владельцем собственного дома. К тому же с появлением в семье четвёртого ребёнка съёмное жильё становилось всё менее удобным, и Александр Васильевич начал просматривать предложения. 

Подходящая усадьба нашлась в Мансуровском переулке – купчиха Елизавета Александровна Воскобоева, женщина немолодая и почти одинокая, решила перебраться в Петербург к единственному сыну и потому продавала дом. Участок был небольшой, а дом и вовсе маленький – но и цена подходящая, а ещё важнее было то, что от калитки в Мансуровском можно было всего минут за 15 дойти до ворот частной гимназии Арсеньевой, где училась старшая дочь Кузнецовых Елена. Эля – как её звали в семье – помогала матери с младшими детьми, так что чем ближе дом будет к гимназии, тем лучше для всех.
В мае дом был куплен, и новый владелец немедленно начал его перестраивать. Он соединил дом с отдельно стоявшей кухней, пристроив переднюю. Это помещение с двусветным пространством стало парадным входом: крыльцо выходило в миниатюрный садик с вымощенной камнем дорожкой к калитке. Справа садик граничил с боковой стеной соседнего доходного дома и потому казался тесным – но достаточно было от земли до крыши трёхэтажного соседа натянуть проволоку и высадить дикий виноград, как глухая кирпичная плоскость по весне скрылась за зеленью, и дворик приобрёл уютный вид.

Фасад, выходивший в Мансуровский переулок, Александр Васильевич постарался сохранить. Правда, шелёвку сменила штукатурка, но старинный гипсовый медальон с изображением богини Дианы занял своё прежнее место над центральным окном. Глухой деревянный забор исчез – появилась ампирная оштукатуренная ограда с тумбами и решётчатыми секциями между ними; состоявший из кругов и ромбов рисунок решётки был использован и в декоре калитки. 
Ворота новый хозяин переместил в Еропкинский переулок, а на их месте в каменной ограде возникла очаровательная маленькая дверца – вы, конечно, помните её по фильму «Жестокий романс». К слову сказать, в этом доме или этом дворике снимались и другие фильмы – итальянская экранизация «Обломова» и «Шуточка» по рассказу Чехова, с молодым Никитой Михалковым, «Дом под звездным небом» Сергея Соловьёва и «Аферисты» Всеволода Шиловского, – и режиссёров можно понять: как бы не старался художник-постановщик, результатом его трудов будет всего лишь декорация, а тут всё абсолютно настоящее.

 Соединяя дом с кухонным флигелем, Александр Васильевич пристроил со стороны двора просторное и высокое помещение сложной формы. Выходившее в сад огромное окно-портик он украсил по бокам двумя декоративными барельефами венков, повторяющими мотив лепнины уличного фасада. Здесь разместится его мастерская – с высокой белой печкой-голландкой и маленьким балконом над ней, куда подняться можно будет по узкой винтовой лестнице, спрятанной в проёме за печью. Потом на этом балкончике, прозванном «скворечником», при свете лампы под оранжевым абажуром хозяин дома будет работать – готовиться к лекциям и писать книги. Стол и стул, книжные полки, глубокий шкаф для чертежей, а над ним ещё один встроенный в стену маленький шкаф с дверцами – ничего лишнего.
Из садика в дом можно будет войти, поднявшись на невысокое крыльцо и открыв застеклённую дверь. Тёмно-красные стены холла с трёх сторон очертят белые перила лестницы. Пространство под лестницей используем как кладовку, а в коридоре можно будет по утрам заниматься гимнастикой – тут будут кольца и турник. А на верхней площадке мезонина, залитой светом из больших полукруглых окон, – двери детских, «три светёлки для трёх дочек».

Осенью 1914-го перестройка была в основном завершена, и семья Кузнецовых переехала в Мансуровский. На новоселье сыну прислала подарок Надежда Петровна – старое мужнино кресло, чуть ли не от Гамбса, примерно такое, какое было у Пушкина, – большущее, похожее на трон, и при этом со множеством хитростей: с выдвижными полочками, на которые можно положить книгу или очки, с отклоняющейся спинкой и выдвигавшейся из-под сиденья подножкой, превращавшими кресло в удобную лежанку. Но расслабляться в мягком кресле было не в характере Александра Васильевича, тем более что немало ещё оставалось отделочных работ – и в них иногда очень уместной оказывалась помощь коллег и друзей.
Например, для столовой обои, стилизованные под росписи древнерусских изразцов, подарил художник и искусствовед Николай Соболев. Как раз во время перестройки дома профессор Кузнецов завершал возведение нового корпуса Строгановского училища, в котором Николай Николаевич преподавал – видимо, тогда они и познакомились. Подаренные обои были изготовлены по рисунку Соболева для парижской Всемирной выставки 1900 года и после демонтажа экспозиции Русского павильона остались в распоряжении автора… и вот теперь нашлось для них достойное место.
Печные изразцы с изображением сказочных цветов, двуглавых орлов и грифонов – эмблемой рода Романовых – были присланы в подарок другим коллегой, строившим охотничий домик для Николая II.

Для обеспечения бытовых потребностей семьи предназначались хозяйственная постройка со стороны Еропкинского переулка, справа от ворот – в этом флигеле хранились дрова (и под ними был погреб с ледником), а за другой дверью жил дворник и размещалась прачечная. Туда раз в месяц приходила прачка, растапливала печь с огромным котлом и принималась за дело. Вместе с сушкой и глажкой процесс занимал дня два, а то и три. Дворнику трудиться больше всего приходилось зимой – снег вдоль границ домовладения в обоих переулках полагалось убирать, причём с тротуаров – дочиста, а на проезжей части оставлять ровно столько, чтобы полозья саней не скрежетали по булыжнику, но и чтобы снежных ухабов тоже не было. Снег, унесённый с улицы во двор, постепенно превращался в довольно высокую горку, с которой младшие дочери скатывались на санках.
Узкая полоска земли, протянувшаяся вдоль двора от одного переулка к другому, стараниями Александра Васильевича превратилась со временем в уютный дворик с дорожками и клумбами, двумя деревянными скамейками и беседкой, увитой диким виноградом и обсаженной кустами сирени, жасмина и боярышника. 

А за оградой этого тихого садика жизнь продолжала своё неостановимое течение. Уже третий год шла война. Продукты дорожали, а заказов на строительство у архитекторов почти не было. Зашедший в гости друг и коллега сообщил с грустью, что продаёт свой особняк на Большой Садовой, и печалила Фёдора Осиповича не столько необходимость расстаться с домом, сколько отсутствие покупателей. Его ободрили простым соображением, что кому война, а кому мать родна, уж кто-нибудь да найдётся. И действительно, едва наступил 1917 год, как особняк был Шехтелем продан, а деньги для надёжности внесены на банковский счёт. Дом профессора Кузнецова хотя и не требовал очень больших расходов на содержание, но Александру Васильевичу тоже было о чём задуматься. Проблем всё прибавлялось, а возможностей для их решения как-то не находилось.
«Когда же всё это кончится?..» – спрашивал себя в те дни почти каждый. Ставшее ответом на этот вопрос падение монархии многие восприняли с облегчением и даже с воодушевлением. Однако жизнь в новой России, став свободной, отнюдь не сделалась ни более спокойной, ни более сытой. На этом фоне особенно странным казалось то, что без политических новостей не проходило ни дня, а вот на бытовом уровне поначалу мало что изменилось. Впрочем, летом 1917-го появился в Мансуровском переулке новый житель – в доме чуть наискосок от Кузнецовых поселился генерал Брусилов. 

Всего годом раньше о «брусиловском прорыве» трубили все газеты, а вот уже Алексей Алексеевич отправлен в отставку с должности Верховного Главнокомандующего, которую и занимал-то неполных два месяца. Теперь у отставного генерала появилось непривычно много свободного времени, и он, познакомившись с соседями по переулку, стал захаживать к Кузнецовым – посидеть в их чудесном садике, попить в беседке чаю из самовара, при помощи модной новинки под названием патефон послушать романсы в исполнении Вари Паниной и, откланявшись, покинуть садик сквозь маленькую калитку. Чаёвничать с генералом профессору обычно было некогда, он вообще не любил тратить время на праздные разговоры, но составить компанию уважаемому соседу всегда находилось кому – нередко гостили в доме приезжавшие из Петрограда старшие братья, Василий и Николай. Дом хотя и выглядел маленьким, оказался вполне вместительным, а главное – гостеприимным.

Внезапно или ожидаемо-неизбежно, но в октябре 1917-го наступила та самая эпоха перемен, в которой лучше бы не жить никому – да только кто ж нас спрашивает?.. Уличные бои в Москве продолжались целую неделю. Кому-то они запомнились как доносившаяся издалека пальба с редкими орудийными выстрелами, а вот Кузнецовым революцию доставили прямо на дом. Еропкинский переулок контролировали красные, в Мансуровском закрепились юнкера. Через двор, клацая затворами трёхлинеек и перестреливаясь, периодически перебегали разведчики то с одной стороны, то с другой. Когда шальная пуля разбила стекло, решили закрыть окна матрасами, а кроватями подпереть. Спать пришлось на полу, уложив детей на стульях. Ночью стрельба поутихла, хотя полностью так и не прекратилась; за следующий день к этим звукам привыкли все, и даже девочки плакать перестали, а Борис так и вовсе при любом удобном случае норовил ускользнуть в сад, чтобы там шарить в траве в поисках винтовочных гильз. Обнаружив его отсутствие, Вера Васильевна говорила мужу: «Шура, приведи Бориску, его убьют!»

Из Кузнецовых в те дни никто не пострадал, а вот Брусилов был ранен осколком снаряда и на несколько месяцев попал в лазарет, а вскоре после выписки был арестован чекистами и два месяца провёл на гауптвахте Московского Кремля. Да, времена наступали недобрые.
Когда объявили военный коммунизм, с продуктами стало настолько плохо, что кухарке Дуняше пришлось отказать от места. Чтобы сварить кашу и разлить её по тарелкам, специально обученные люди не требуются, к тому же и каши получается так мало, что собака свою порцию убирает в один всхлип, а потом провожает печальным взглядом каждую ложку. Чёрный водолаз, когда-то флегматичный от своего солидного веса, теперь сделался медлительным от слабости; шерсть его уже не лоснилась – на выступавших мослах она начала выпадать, и ясно было, что до весны пёс не дотянет, если ситуация не изменится к лучшему – а с чего бы ей измениться?.. 

Новая власть, посулив землю крестьянам и фабрики рабочим, для начала всё забрала себе. Не стала исключением и недвижимость. Правда, домовладения и другое недвижимое имущество, нажитое своим трудом, в соответствии с Декретом СНК «Об отмене частной собственности на городские недвижимости», экспроприации не подлежали. Ну, ещё бы – так можно было одним махом нажить слишком много врагов, а Советы ещё не настолько укрепились, чтобы позволять себе подобный риск. А через некоторое время большевики и вовсе провели демуниципализацию: осознав, что на обслуживание всего отнятого придётся расходовать ресурсы, распорядились объекты затратные и власти ненужные вернуть собственникам.

Светлое будущее пока лишь брезжило где-то за горизонтом, а в голодной и промёрзшей Москве в 1920 году свирепствовал тиф; эпидемия не обошла стороной и дом Кузнецовых – сначала заболел старший сын Юра, потом слегла и Вера Васильевна. Выбиваясь из сил, Эля ухаживала за больными. Еду делили на всех почти поровну – заболевшим, конечно же, доставалось больше, однако заставить их проглотить хоть две-три ложки каши стоило огромных усилий. Не меньше усилий требовалось и на то, чтобы выбросить остатки недоеденной каши. Собака уже умерла, а отправить содержимое тарелок в мусорное ведро – в голодном городе кто на такое способен?..  Случилось неизбежное – Эля не удержалась и доела то, что не осилил брат, и с ослабевшей от голода девушкой тиф справился всего за пару дней.
Сообщить матери о смерти Эли было абсолютно невозможно, Вера Васильевна только начала поправляться и была ещё очень слаба. Пришлось лгать, будто бы Елену увезли в больницу, потому она и не приходит. Через несколько дней мать осознала правду и выдержала этот удар – однако горе сильно переменило Веру Васильевну: на следующее утро дети увидели её седой, лишь одна прядь волос осталась тёмно-каштановой.

Ещё не завершилась Гражданская война, а большевики уже вели себя так, будто пришли «всерьёз и надолго». Самозабвенно распоряжались всем, переименовывали старое, учреждали новое. В числе прочего был организован Текстильный синдикат, от которого профессор Кузнецов, недавно назначенный деканом Архитектурного отделения МВТУ, начал получать заказы на проектирование фабрик. Когда власти вознамерились в центре столицы возвести Дворец Труда, Александр Васильевич принял участие в конкурсе, и его проект занял 2-е место – но Дворец так и не воздвигли, вместо него на Охотном ряду будет построена гостиница «Москва». Так или иначе, жизнь стала как-то налаживаться.
Забежала Дуняша – как будто бы случайно, по старой памяти, – но на самом деле, чтобы гордо сообщить: она теперь в услужении у самого товарища Троцкого. Пожелали ей счастья и карьеры, и поскорее научиться управлять государством.

А государство продолжало распоряжаться. Звякая шпорами, явился красный командир с шашкой на боку и предъявил ордер на «уплотнение». Гайк Бжишкян, более известный как Гая Гай, был личным другом Будённого, сослуживцем Тухачевского и вообще героем гражданской войны, поэтому охранная грамота Наркомпроса в данном случае веса не имела. Новый жилец прошёлся по комнатам, выбирая, куда будет вселяться. Больше всего понравилась комдиву гостиная с высоким сводчатым потолком и большим полукруглым окном, свет из которого сквозь стрельчатый переплёт красиво падал на изразцовую печь. Даже двуглавые орлы на плитках, и те пришлись по вкусу бравому кавалеристу. «Вах, – сказал он, – очаг контрреволюции. Биром!» Взял заодно и смежную с гостиной столовую, и пришлось Кузнецовым срочно перетаскивать мебель – что-то в кабинет Александра Васильевича, что-то в комнату Юры.
С новым жильцом вселилась в дом и его семья – отец, брат, дядя и молодая жена. Гай повышал квалификацию на Высших военно-академических курсах, родня его тоже успешно встроилась в новую жизнь, так что в бывшей столовой Кузнецовых теперь частенько собирались шумные компании, причём шли туда гости через комнаты хозяев, сделавшиеся теперь проходными. Тухачевский в таких случаях бывал отменно вежлив, щёлкал каблуками и целовал ручку Вере Васильевне – он вообще считал своим долгом производить на дам прекрасное впечатление. Александр Васильевич ни с Гаем, ни с его гостями старался не встречаться, проводя время в основном в кабинете.

Кабинет был наполнен книгами, причем не только по архитектуре, но и по искусству, истории, философии, даже зоологии. В числе прочего, почти целую полку занимала 10-томная «Жизнь животных» Брема. Пока были маленькими Ира и Вера, они любили разглядывать иллюстрации, а Борис дочитался до того, что принялся таскать в дом всяческую живность от грызунов до амфибий. Для мышей-полёвок он мастерил маленькие клеточки к восторгу младших сестёр, а принесённого откуда-то аксолотля поселил в ванной комнате, заткнув раковину пробкой и наполнив водой, чем сильно озадачил Веру Васильевну. Ругать сына она не стала – в семье это вообще было не принято, – но когда вернулся со службы Александр Васильевич, супруги затворились в спальне и на некоторое время в доме повисла тишина. Вскоре был оглашён вердикт: Борис вправе держать живность только в своей комнате – и по возможности без хищников, – а остальная часть дома объявляется зоной, свободной от фауны. Чтобы младший сын на радостях не превратил своё жилище в зверинец, через пару дней Александр Васильевич отвёл его в Зоологический музей и, представив директору, с которым был хорошо знаком, попросил направить увлечения мальчика в правильное русло. Так 14-летний Борис стал добровольным помощником хранителя фондов и вскоре уже водил по музею экскурсии. Впрочем, комната его всё равно уподобилась вольеру – с песком на полу и свободно летающими птицами.

Советская власть, имея «планов громадьё», нуждалась в людях, способных эти планы реализовать, – и потому опыт и квалификация гражданского инженера Кузнецова оказались востребованы. Его включили в группу архитекторов, проектировавших комплекс зданий для Аэродинамического института, назначили главным конструктором и строителем Сельскохозяйственной выставки, развёрнутой неподалёку от Нескучного сада…
Период гражданской войны и последовавшей за ней разрухи привёл экономику страны к полному упадку. То, что советские газеты именовали «народным хозяйством», нужно было как-то реанимировать – и большевики, наступив на горло собственной песне, перешли к «новой экономической политике», легализовав частное предпринимательство. Мгновенно возникшие кооперативы и частники-нэпманы открыли мастерские и магазины, словно из ниоткуда возникло сырьё для национализированных фабрик, и экономика страны вышла из коматозного состояния.
Теперь и государство смогло включиться в процесс. Одним из первых промышленных предприятий, построенных при Советской власти, стал комбинат в Фергане – небольшом узбекском городе, окружённом хлопковыми полями. Проект поручили профессору Кузнецову как специалисту, прекрасно знавшему текстильное производство (он ещё до революции Богородско-Глуховскую мануфактуру Морозовых превратил в суперсовременную  Новоткацкую фабрику). Александр Васильевич успешно справился и с этой задачей, но в ходе работы осознал, как сильно отстала Россия от капиталистических стран, и смог убедить руководство Текстильного синдиката организовать командировку своих специалистов в САШ – Северо-Американские Штаты, как это тогда называлось.
За трёхмесячной поездкой в Америку последовали две другие, в Германию. Они были не такими продолжительными, но не менее полезными, поскольку немецким языком Кузнецов владел гораздо лучше, чем английским и французским. Помимо новых знаний и идей, из загранкомандировок Александр Васильевич всегда привозил и что-нибудь для дома: стеклянный светильник в стиле Тиффани, декоративные дельфтские блюда, медный гонг в виде трёх соединённых колоколов – на их звон, очень мелодичный, семья сходилась к обеду или к ужину. Привозил книги и музыкальные новинки. Когда однажды на патефон поставили пластинку с фокстротом, Вера Васильевна слушала, приподняв бровь, и наконец сказала: «Шура, тебе продали брак!»

В 1924-м подселённого к Кузнецовым красного командира самого уплотнили, поскольку родственники его вернулись в Армению, так что за Гаем осталась одна только гостиная. Впрочем, через пару лет он вообще съедет на новую жилплощадь, предоставленную ему как преподавателю Военной академии им. Фрунзе, но комнату не освободит, а оставит одному из своих друзей – а тот её вскорости обменяет, и до 1970-х годов там всё равно будут проживать чужие люди. 
А жизнь семьи Кузнецовых шла своим чередом. Сын Борис окончил университет и женился, и теперь из его комнаты слышалось уже не щебетание птиц, а голоса молодых супругов. Вот только Александру Васильевичу узнать о том, что он стал дедушкой, предстояло хотя и в положенный срок, но не дома, а в месте, где оказаться он совершенно не предполагал.
Осенним утром 1930 года – на рассвете, как это обычно делалось – всех разбудил дверной звонок: громкий, требовательный, непрерывный. «Профессор Кузнецов?.. Одевайтесь». Следователя интересовали подробности загранкомандировок: с кем встречались, о чём разговаривали. Не выудив из ответов ничего перспективного, чекист перешёл к проектам последних лет: Текстильный институт на Малой Калужской, Электро-институт на Красноказарменной, фабрика в Фергане… «С какой целью вы сделали крышу плоской?» – «Для промышленных зданий такие решения применяются уже лет двадцать, это нормально». – «А у меня вот есть показания, что плоскую крышу, да ещё железобетонную к тому же, вы сделали для того, чтобы на неё могли совершать посадку вражеские самолёты. Что скажете?..» – «Что это бред».
Ну, бред или нет, а такое обвинение тянуло на статью 58-2, по которой светило несколько вариантов, один другого краше: «расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и, тем самым, гражданства Союза ССР и изгнание из пределов Союза ССР навсегда, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трёх лет, с конфискацией всего или части имущества». К счастью, в так называемый период индустриализации стране Советов очень нужны были квалифицированные технические специалисты – поэтому многие из них, получив срок по более или менее обоснованному обвинению, отправлялись не лес валить, а работать по специальности, но в особых условиях. Некоторые тюрьмы, изоляторы и прочие постройки, пригодные для переделки в мастерские, лаборатории и конструкторские бюро, меняли свой изначальный профиль и становились «шарашками», где с подъёма и до отбоя – с тремя перерывами на приём пищи – враги народа конструировали различное вооружение, проектировали нужные стране спецобъекты или занимались ещё чем-нибудь, столь же секретным и важным.
Гражданин Кузнецов А. В. немедленно после ареста был уволен с занимаемых им должностей в МВТУ, Промстройпроекте, Техсовете ВСНХ, а для отбытия наказания был отправлен в г. Суздаль, где Спасо-Евфимиев монастырь превратился в одну из многочисленных шарашек. Там з/к Кузнецову приказали включиться в работу над конкурсным проектом Дворца Советов.
Вряд ли хоть кто-нибудь назвал бы ситуацию ужасной: переписка и передачи разрешены, вежливое обращение со стороны администрации плюс приличное общество коллег-сокамерников, нормальное питание и даже весьма интересная работа – Дворец Советов, по замыслу Политбюро, должен был стать самым высоким зданием в мире и вообще сооружением совершенно небывалым. Тем не менее, жизнь под конвоем не каждому по вкусу, и даже когда проект группы Кузнецова под девизом «Дворец как песня» был удостоен 3-й премии, песня эта – как бы сказать помягче – застревала в горле.
Вера Васильевна регулярно ездила в Суздаль и уже привыкла к тому, что свиданий не дают – хорошо хоть передачи принимают и даже обратно приносят от арестанта ношеные вещи, чтобы родные могли их постирать. Но однажды, когда привезённое из шарашки бельё перед стиркой замочили, оно в воде стало зеленеть… вытащили – а на рубахе проступили буквы, написанные химическим карандашом: ВЫТАСКИВАЙТЕ МЕНЯ.
Вот теперь по-настоящему пригодилась давняя дружба сестры Антонины Васильевны с Крупской. Вдова вождя, хотя и не обладала прежним влиянием, всё же оставалась членом ЦК. Надежда Константиновна подписала ходатайство, и вскоре профессора Кузнецова выпустили. Правда, на прежних должностях не восстановили – образовавшиеся вследствие его ареста вакансии уже заняли другие люди, – но как раз в это время создавался АСИ (Архитектурно-строительный институт, будущий МАрхИ), и Александру Васильевичу предложили стать деканом Архитектурного факультета.
Историю с арестом в семье не обсуждали. А что обсуждать?.. Обвинение – полная дичь, кто написал донос – неизвестно и гадать нет смысла, а что строить больше не позволят, было и так понятно. Оставалась возможность преподавать, писать статьи и книги по специальности – не так уж и мало…

Жизнь продолжалась. Александр Васильевич начинал утро с гимнастики – как и в те годы, когда с утра отправлялся на стройку; тогда он мог пройти по лесам от стены до стены по узкой доске, независимо от высоты, где она была переброшена. Теперь это сделалось ненужным, но к чему менять единожды заведённый порядок, тем более если он помогает поддерживать форму? После гимнастики – бритьё, душ, чистая сорочка. Потом завтрак. За столом собиралась вся семья, и даже собака, сидевшая на почтительном расстоянии, завтракала вместе со всеми. Собак в доме держали почти всегда. В послевоенные годы появился Урс – кареглазый, космато-щетинистый дратхаар, привезённый из Германии кем-то из друзей. Свой бутерброд Урс воспринимал как должное и недоумевал, почему кофе с молоком ему не наливают. Когда псу однажды всё-таки предложили, он вылакал свою порцию с таким удовольствием, что впредь его уже не обделяли.
Погуляв с собакой, Александр Васильевич отправлялся на службу; вернувшись, ужинал и продолжал работу в своём кабинете. 

31 декабря 1953 года советская страна готовилась встретить Новый год – и мало в каком ещё году так высоки были шансы на то, что наступающий будет лучше уходящего. У Кузнецовых тоже готовились праздновать. Веры Васильевны уже не было в живых, но все остальные собрались, как это бывало всегда. Кроме постоянных обитателей дома, пришли Юра с женой и Вера с мужем. Пока накрывали на стол, Александр Васильевич работал у себя в «скворечнике» – заканчивал 2-й том «Архитектурных конструкций». Потом спустился вниз и оделся, чтобы на ночь выгулять Урса – мощный кобель всех таскал за собой, как на буксире, и только хозяину как-то удавалось с ним совладать.
Уже включили гирлянду на ёлке, пора было садиться за стол, а они всё не возвращались. Вдруг в окно постучали соседи: «Там ваш профессор лежит в сугробе, а собака никого не подпускает…»
Борис подбежал к отцу первым. Александр Васильевич был без сознания. Жить ему оставалось не более двух дней.